К началу полномасштабной войны России против Украины в стране сформировался один из самых развитых цифровых рынков в мире. Крупные IT‑компании формально почти не пострадали от боевых действий и санкций, но тысячи квалифицированных специалистов уволились и уехали. Те, кто остался, наблюдали, как постепенно блокируют десятки сервисов — от социальных сетей до шахматных сайтов — и периодически отключают интернет в приграничных регионах.
В 2026 году государство ещё сильнее закрутило гайки в сфере интернета: началось тестирование «белых списков» разрешённых ресурсов, был заблокирован популярный мессенджер и множество VPN‑сервисов, в том числе тех, которыми пользовались российские разработчики. Пять работников IT‑сферы из московских компаний рассказали, как они переживают новые ограничения и что это значит для их работы.
Текст содержит ненормативную лексику.
Имена всех героев изменены из соображений безопасности.
«Чувствую, будто надо мной висит серая туча»
Полина, проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе мы привыкли переписываться в заблокированном сейчас мессенджере, никаких запретов на его использование для рабочих задач нам не озвучивали. Формально вся деловая коммуникация должна вестись по электронной почте, но это неудобно: нельзя понять, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, часто возникают проблемы с вложениями.
Когда с мессенджером начались серьёзные проблемы, нас в спешке попытались перевести на другой софт. У компании давно есть собственный корпоративный чат и сервис для видеозвонков, но распоряжения, что пользоваться нужно только ими, так и не появилось. Более того, нам прямо запретили отправлять в корпоративном мессенджере ссылки на рабочие пространства и документы, потому что связь там считается незащищённой и нельзя гарантировать конфиденциальность данных. Это выглядит абсурдно.
Сам корпоративный мессенджер работает плохо. Сообщения могут доставляться с большим лагом, функционал урезан: есть чаты, но нет привычных каналов, не видно, просмотрено ли сообщение. Приложение заметно тормозит: например, клавиатура перекрывает половину окна, и часть последних сообщений просто не видно.
В итоге в компании каждый общается как может. Старшие коллеги сидят в Outlook, что крайне неудобно. Большинство продолжает пользоваться заблокированным мессенджером. Я тоже осталась там: постоянно переключаюсь между VPN‑сервисами. Корпоративный VPN не даёт доступа к этому мессенджеру, поэтому, чтобы написать коллегам, я включаю личный, зарубежный.
Разговоров о том, чтобы как‑то помогать сотрудникам обходить блокировки, я не слышала. Напротив, ощущается тренд на полный отказ от «запрещённых» площадок. Коллеги относятся к этому иронично, как к очередной странности: «Ну вот, ещё один прикол». Меня это деморализует: создаётся впечатление, будто только я воспринимаю происходящее как серьёзную беду и понимаю, насколько сильно всё ужесточилось.
Блокировки серьёзно осложняют жизнь — от доступа к информации до связи с близкими. Появляется ощущение, что над тобой нависла серая туча, и ты уже не можешь поднять голову. Пытаешься приспосабливаться, но страшно, что в итоге ограничения просто сломают, и ты смиришься с новой реальностью, чего очень не хочется.
О планах обязать сервисы блокировать пользователей с VPN и отслеживать, какие именно решения они используют, я слышала лишь вскользь. Сейчас новости читаю очень поверхностно: морально тяжело погружаться. Постепенно приходит осознание, что приватность исчезает, а повлиять на это ты не можешь.
Единственная надежда — что где‑то есть условная «лига свободного интернета», которая уже придумывает новые способы обхода ограничений. Когда‑то у нас вообще не было VPN‑сервисов, а потом они появились и много лет работали. Хочется верить, что для людей, которые не готовы мириться с жёсткой цензурой, появятся новые инструменты сокрытия трафика.
«Полностью запретить VPN — всё равно что пересесть на гужевой транспорт»
Валентин, технический директор в московской IT‑компании
До пандемии коронавируса в России было огромное количество зарубежных технологических решений и вендоров. Интернет развивался стремительно: высокие скорости были не только в Москве, но и в регионах. Сотовые операторы предлагали безлимитные тарифы по очень низким ценам.
Сейчас картина гораздо печальнее. Видна деградация сетей, старение оборудования, задержки с его заменой и слабая поддержка, серьёзные трудности с развитием новых линий и расширением проводного доступа. Особенно остро это проявилось на фоне отключений мобильного интернета из‑за угроз дронов: сети глушат, альтернативы в этот момент нет. Люди массово пытаются провести домой проводной интернет, операторы перегружены заявками, сроки подключения растут. Я сам не могу провести интернет на даче уже полгода. С точки зрения инфраструктуры интернет явно деградирует.
Все ограничения в первую очередь бьют по удалёнке. Во время пандемии многие компании поняли, что дистанционный формат выгоден и удобен. Сейчас из‑за отключений связи сотрудников вынуждают возвращаться в офисы, бизнесам снова приходится арендовать площади.
Наша компания небольшая, вся инфраструктура принадлежит нам: мы не арендуем чужие серверы и не используем сторонние облака.
Полностью заблокировать VPN, на мой взгляд, невозможно. VPN — это технология, а не один конкретный сервис. Полный запрет будет равносилен отказу от автомобилей в пользу конных повозок. Если попытаться перекрыть все VPN‑протоколы, перестанут работать банкоматы, платёжные терминалы, критические системы — жизнь просто остановится.
Скорее всего, и дальше будут точечно блокировать отдельные сервисы. Но так как у нас собственные решения, рассчитываю, что основные проблемы нас не затронут.
К «белым спискам» я отношусь как к логичному, но очень медленно реализуемому направлению. Понимаю стремление властей строить защищённые сети, и в теории модель, когда заранее определён набор разрешённых ресурсов, выглядит понятной. Но сейчас в такие списки включено ограниченное число компаний, что создаёт перекосы и нездоровую конкуренцию: одни банки попали, другие — нет. Нужен прозрачный и менее коррумпированный механизм включения в «белые списки».
Если компания всё‑таки добьётся включения в такой список, её сотрудники смогут удалённо подключаться к внутренней инфраструктуре, а через неё — ко всем необходимым ресурсам, включая зарубежные. Сами иностранные сервисы в «белый список», очевидно, не попадут, поэтому от VPN‑доступа за рубеж мы отказаться не можем. Для нас жизненно важно оказаться в числе разрешённых.
Усиление ограничений меня не пугает: к любой технической проблеме можно найти решение. Будут вводить новые барьеры — будем искать способы их обойти.
Часть ограничений, связанных с угрозами беспилотников, я могу понять: без таких мер атаки было бы проще проводить и в большем масштабе. Блокировку ресурсов с экстремистским контентом власти тоже объясняют желанием защитить граждан от влияния радикальных группировок. Но запреты на крупные международные площадки вроде видеохостингов, фотосетей и мессенджеров, по‑моему, демонстрируют скорее слабость. Там много полезного контента, и разумнее было бы не отрезать граждан от этих платформ, а конкурировать за внимание пользователей, продвигая собственную позицию.
Инициативы ограничивать доступ к сервисам на устройствах с включённым VPN кажутся особенно сомнительными. Я, например, использую VPN на телефоне только для подключения к рабочей инфраструктуре и решения срочных задач. С точки зрения методичек, отличить такой «служебный» VPN от «обходного» невозможно. Прежде чем «вырубать всё подряд», бизнесу нужно дать чёткий перечень разрешённых клиентов и технические инструкции. Сейчас решения принимаются до того, как подготовлена инфраструктура и понятные альтернативы, поэтому общество реагирует с раздражением.
«Странно уезжать из страны из‑за того, что тебе запретили смотреть рилсы»
Данил, фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Последние ограничения не стали для меня сюрпризом. Государствам во всём мире выгодно строить собственные суверенные интернет‑пространства. Первым ярким примером стал Китай, сейчас к подобной модели движется и Россия, и многие другие страны. Желание властей контролировать интернет внутри страны кажется мне вполне понятным, хотя и неприятным.
Это раздражает, потому что блокируются привычные сервисы, а их аналоги пока реализованы слабее, ломаются пользовательские привычки. Если когда‑нибудь получится создать полноценную замену, жизнь войдёт в норму — вопрос в том, хватит ли на это политической воли. В стране огромное количество талантливых программистов, так что всё упирается в решения сверху.
На мою компанию последние блокировки почти не повлияли: мы и раньше не использовали популярный мессенджер для работы. У нас давно есть собственный корпоративный чат со всеми нужными функциями: каналами, тредами, кастомными реакциями наподобие Slack. На настольных системах он работает хорошо, на смартфонах — чуть менее плавно, но терпимо.
Внутренняя идеология компании — по максимуму использовать свои решения. Поэтому разработчикам всё равно, работает тот или иной внешней мессенджер или нет. Как устроена жизнь в других отделах, я не очень знаю.
Часть западных нейросетей нам доступна через корпоративные прокси. При этом новые инструменты вроде ИИ‑агентов для написания кода служба безопасности блокирует из‑за опасений утечки исходников. Зато у компании есть собственные модели, которыми мы активно пользуемся. Они во многом повторяют зарубежные аналоги, но быстро развиваются — новые версии выкатывают почти каждую неделю.
На рабочий процесс новые ограничения практически не повлияли. Но как обычному пользователю мне очень неудобно постоянно включать и выключать VPN. Российского гражданства у меня нет, поэтому решения властей вызывают у меня лишь одну эмоцию: дискомфорт.
Сложнее всего стало поддерживать связь с родными за рубежом. Чтобы просто созвониться с мамой, приходится вспоминать, какое приложение сейчас работает, где ещё не ввели новых блокировок и какую настройку нужно изменить. Говорят, что можно пользоваться отечественными мессенджерами, но чтобы это заработало, их должны установить все участники общения, а люди боятся тотальной слежки.
Я к этому отношусь проще: в реальности большинство приложений что‑то собирают о пользователях. К тому же как мигрант я и так обязан пользоваться системой, которая круглосуточно отслеживает моё местоположение. На этом фоне дополнительный контроль в мессенджерах уже не кажется чем‑то из ряда вон.
Жить в России стало неудобнее, но я не уверен, что это заставит меня уехать. Больше всего интернет нужен мне для работы, а рабочие сервисы вряд ли тронут. В остальном я просто смотрю мемы и короткие видео. Покидать страну исключительно из‑за запрета развлекательного контента кажется странным.
Раньше я шутил, что уеду, если заблокируют крупный игровой сервис, потому что много играл. Сейчас почти не играю, а пока работают инфраструктурные сервисы — такси, доставка еды, банковские приложения — уезжать смысла не вижу.
«В мире с “белыми списками” я не смогу скачать даже среду разработки»
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
Большинство используемых нами сервисов уже перевели на внутренние корпоративные решения или ещё доступные альтернативы. От софта крупных иностранных вендоров, ушедших с российского рынка, компания начала отказываться ещё в 2022 году. Цель была проста — стать максимально независимыми от внешних подрядчиков. Часто вместо зарубежных платформ мы разрабатывали свои: так, для сбора и отправки метрик у нас теперь собственные инструменты. Но некоторые вещи заместить невозможно: например, экосистему Apple, под которую нам всё равно приходится подстраиваться.
Блокировки массовых VPN нас почти не затрагивают: у банка свои протоколы доступа, и пока не было ситуации, когда никто не мог подключиться к рабочей сети. Гораздо заметнее испытания «белых списков»: бывало, что выезжаешь из дома и внезапно остаёшься без связи, хотя раньше был доступен везде.
Формально компания ведёт себя так, будто ничего не изменилось: никаких особых инструкций на случай отключений или массовых блокировок нам не дают, с удалёнки в офис возвращать тоже не торопятся.
От популярного мессенджера мы отказались ещё в 2022‑м: всю коммуникацию за один день перенесли в корпоративный чат. Откровенно признали, что он не готов к такому наплыву, и попросили «полгодика потерпеть». Сейчас сервис подправили, но по удобству он всё равно далёк от прежнего варианта.
Некоторые коллеги стали покупать дешёвые смартфоны на Android, чтобы ставить туда только корпоративные приложения. Объяснения в духе «так спокойнее» основаны на теории заговора о тотальной прослушке. С моей точки зрения, особенно в случае с iOS, это сильно преувеличено: у меня все рабочие программы стоят на основном телефоне, и проблем нет.
Я видел методические рекомендации Минцифры, где описывается, как приложения должны выявлять использование VPN на устройствах. Выполнить эти требования в iOS практически невозможно: система закрытая, разработчику доступен ограниченный набор функций, а информацию о том, какими приложениями пользуется человек, реально получать разве что на взломанных устройствах.
Сама идея блокировать доступ к приложениям только за то, что у пользователя включён VPN, выглядит странно. Это ударит по людям, которые уехали и продолжают пользоваться российскими банковскими сервисами. Технически очень сложно отличить реальный вход из другой страны от подключения через VPN.
К тому же многие VPN предлагают раздельное туннелирование: часть приложений можно выводить в «белый список», чтобы они работали без шифрования, а остальные — через защищённый канал. Воплотить тотальную блокировку VPN на практике крайне дорого и сложно, а существующие технические средства уже не справляются — поэтому время от времени пользователи замечают, что заблокированные ресурсы неожиданно открываются без обходных инструментов.
Вероятнее всего, оборудование будет всё чаще не выдерживать нагрузку, и таких сбоев станет больше. На этом фоне перспектива расширения «белых списков» выглядит гораздо реалистичнее — и гораздо более пугающе: технически проще ограничить доступ только разрешёнными площадками, чем бесконечно расширять список блокировок.
Я надеюсь лишь на то, что многие сильные инженеры, способные выстроить по‑настоящему тотальную систему контроля, уже уехали и не хотят этим заниматься по моральным соображениям. Но, возможно, это просто моё желание смотреть на вещи оптимистичнее.
Когда начались первые серьёзные блокировки, я скептически относился к возможностям регуляторов и считал их некомпетентными. Но после того как лично столкнулся с работой «белых списков», скепсис сменился апатией. В подобном режиме я не смогу даже скачать среду разработки, потому что инфраструктура Apple в такие списки точно не попадёт.
Есть и другая проблема: помимо основной работы у меня есть личные проекты в сфере ИИ. Доступ к современным нейросетям в России сильно ограничен, многие из них заблокированы. При помощи зарубежных моделей я делаю в разы больше задач. Если «белые списки» введут в полном объёме, я потеряю этот инструмент и буду срывать сроки заказов. В такой ситуации, вероятно, единственным выходом станет переезд.
Уже сейчас раздражает, что VPN включён на телефоне круглосуточно, а привычным мессенджером нельзя пользоваться без ухищрений. Моя работа тесно связана с интернетом, и чем он менее свободен, тем сложнее мне жить. Каждый раз, когда кажется, что к ограничениям удалось адаптироваться, появляется новый виток ужесточения.
«Работать из Москвы на Европу становится всё сложнее»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает удалённо из Москвы
Я очень тяжело переживаю крушение свободного интернета — от того, что происходит внутри крупных технологических компаний, до новых мер на государственном уровне. Кажется, что всё подряд пытаются ограничить, ввести тотальную слежку. Особенно страшно наблюдать, как регулятор становится всё более компетентным и подаёт пример для других стран: я не исключаю, что по схожему пути однажды могут пойти и западные демократии.
Я живу в России, но работаю на зарубежную компанию, и сейчас это всё труднее. Мой рабочий VPN использует протокол, который в стране заблокирован. Подключиться к ещё одному VPN через приложение, а поверх него включить рабочий уже не получается, поэтому пришлось срочно настраивать «двойной туннель».
Я купил новый роутер, поднял VPN прямо на нём и только после этого смог снова подключиться к рабочим ресурсам. Теперь доступ к ним идёт фактически через два VPN. Если режим «белых списков» распространится и на мою ситуацию, я потеряю возможность работать удалённо и, скорее всего, буду вынужден уехать.
К глобальному бигтеху у меня есть вопросы, но российский сегмент — отдельная история. Он очень быстро оказался тесно связан с властью. Многие, кто не был готов мириться с репрессиями и авторитарными практиками, ушли, а оставшиеся структуры оказались фактически под контролем государства. С технической точки зрения это по‑прежнему сильные компании с интересными задачами, но доверия к ним не осталось.
Рынок телеком‑операторов тоже поделен между несколькими крупными игроками, и все ключевые «рубильники» сосредоточены в нескольких руках, которыми легко управлять извне.
Работать в крупных российских IT‑корпорациях я не готов и не вижу там для себя перспектив. То же относится к большим банковским группам и мобильным операторам, которые, на мой взгляд, задолго до нынешнего витка контроля согласились на любые требования регуляторов.
Я видел, как уходили компании, которые считались гордостью российского IT‑рынка и добились большого успеха в мире. Они полностью разорвали связи с Россией. Это было грустно, но неудивительно на фоне происходящего.
Возможности регулятора меня откровенно пугают. Взятые на себя дополнительные полномочия позволяют требовать от провайдеров установки специального оборудования, на котором, к тому же, можно зарабатывать. Уже после внедрения прежних пакетов законов резко выросла стоимость доступа в интернет: фактически пользователи доплачивают за то, чтобы за ними было проще следить.
Сейчас у властей появляются технические средства, позволяющие в любой момент по нажатию кнопки включать режим «белых списков». Сейчас ещё существуют хаки для их обхода, но нет ничего такого, что нельзя при желании заблокировать. Дополнительный страх вызывает готовность самих операторов предлагать, например, отдельную тарификацию международного трафика.
Я советую всем, кто может, поднимать собственный VPN‑сервер — это не так сложно и относительно недорого. Существуют протоколы, которые плохо поддаются отслеживанию и продолжат работать даже при жёстких ограничениях, причём один сервер способен обслуживать довольно много людей.
Важно помогать окружающим сохранять доступ к относительно свободному интернету. Задача цензуры — сделать так, чтобы большинство пользователей не имело технической или финансовой возможности обходить блокировки. Уже перекрыты основные массовые протоколы, поэтому многие, не сумевшие найти альтернативы, перешли на контролируемые государством решения.
Кто‑то после блокировки мессенджера просто переходит в малоизвестные приложения и радуется, что снова «вышел в эфир». Но с точки зрения регулятора цель — перетащить значительную часть аудитории с неподконтрольных площадок — уже достигнута. Работают они в первую очередь на большинство, а не на стопроцентный контроль над всеми.
Поэтому, даже чувствуя себя технически относительно защищённым, я не вижу в этом повода для радости. Свободный обмен информацией имеет смысл только тогда, когда к нему имеет доступ большинство. Если он остаётся привилегией меньшинства, битва за свободный интернет фактически проиграна.
