«Интернет — это уже не роскошь»: как блокировки и отключения связи меняют жизнь российских подростков

По данным опроса исследовательской группы Russian Field среди тысячи подростков 14–17 лет, почти половина респондентов (46%) испытывают «гнев» из‑за блокировок в российском интернете, еще 15% признаются, что из‑за этого плакали. Для молодых людей сеть — это не просто развлечения, а базовая инфраструктура для учебы, общения и саморазвития. Подростки из разных городов России рассказали, как на их повседневность повлияли «белые списки», отключения мобильного интернета и недоступность крупных зарубежных сервисов. Имена героев изменены из соображений безопасности.

Марина, 17 лет, Владимир

За последний год ограничения в интернете стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, что еще могут заблокировать и как это отразится на жизни. Раздражает, что решения принимают люди, для которых интернет не так важен, как для молодого поколения, — и такими мерами они подрывают собственный авторитет в глазах подростков.

Блокировки напрямую влияют на безопасность. Когда приходит предупреждение о воздушной опасности, мобильный интернет на улице пропадает — ни с кем не связаться. Марина пользуется альтернативным мессенджером, который отмечается на устройствах Apple как потенциально небезопасный, это ее пугает, но она продолжает им пользоваться, потому что он работает на улице без VPN.

Ежедневная рутина теперь строится вокруг постоянного переключения VPN. Чтобы открыть один сервис, нужно включить его, чтобы зайти в другой — выключить. Так происходит с тиктоком, VK, YouTube и другими площадками. При этом заблокировать могут и сам VPN‑сервис, поэтому приходится постоянно искать новые варианты.

Замедление и блокировки видеохостинга, на котором Марина выросла и который считает своим основным источником информации, она пережила как попытку «отнять часть жизни». Тем не менее девушка продолжает смотреть там видео и читать каналы в мессенджерах.

Сложности возникают и с музыкальными сервисами. По словам Марины, из‑за законодательства с платформ исчезают отдельные треки и альбомы, их приходится искать на других площадках вроде SoundCloud или пытаться оплачивать зарубежные подписки.

Иногда ограничения напрямую мешают учебе: когда работают только «белые списки», не открываются даже профильные образовательные ресурсы — вроде популярных сервисов для подготовки к экзаменам.

Особенно обидно Марина вспоминает блокировку игровой платформы Roblox. Через нее она общалась с друзьями, находила новых знакомых, это было важной частью социализации. После блокировки общение частично переехало в мессенджеры, но сама игра у нее так и не заработала стабильно даже с VPN.

При этом Марина не ощущает дефицита информации: она по‑прежнему находит нужный контент. По ее наблюдениям, медиапространство даже стало немного более открытым — в ленте появилось больше авторов из других стран. Если в 2022–2023 годах российский сегмент казался более замкнутым, то сейчас девушке попадается все больше роликов, например, из Франции и Нидерландов. Она связывает это с тем, что люди сознательно стали чаще искать зарубежный контент и обсуждать общие темы, включая мир и взаимопонимание.

Обход блокировок для ее поколения стал базовым навыком. Подростки активно используют сторонние сервисы и не стремятся переходить в государственные мессенджеры. В компаниях друзей уже обсуждают, как будут оставаться на связи, если заблокируют практически всё — вплоть до идей общаться через малопопулярные приложения и платформы. Старшему поколению, по наблюдениям Марины, чаще проще смириться и перейти на доступный официальный сервис, чем разбираться с обходами.

Участвовать в акциях протеста против блокировок, считает она, ее окружение не готово. Обсуждать эту тему готовы многие, но к действиям переходить страшно — опасения за собственную безопасность возникают именно на этапе публичной активности, а не на уровне разговоров.

В школе никого не заставляют переходить в государственный мессенджер «Макс», но Марина боится, что при поступлении в вуз давление усилится. Однажды она уже установила «Макс», чтобы узнать результаты олимпиады: указала вымышленную фамилию, запретила доступ к контактам и сразу после этого удалила приложение. Если снова придется им пользоваться, девушка намерена минимизировать объем передаваемых данных и все равно ощущает небезопасность из‑за разговоров о возможной слежке.

Будущее в плане блокировок Марина оценивает пессимистично: ей кажется, что ограничения будут только усиливаться, а обходить их станет все труднее, особенно если попытаться полностью перекрыть VPN‑сервисы. В таком случае она предполагает, что перейдет в VK или вернется к обычным SMS и звонкам, будет искать другие приложения — это будет непривычно, но, по ее словам, к этому тоже можно адаптироваться.

Марина мечтает стать журналисткой и старается следить за тем, что происходит в мире, смотрит познавательные программы и интервью, интересуется общественными темами. Она верит, что даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии, выбрав направления, не связанные с политикой. При этом девушка планирует работать в России: за границей она никогда не жила, а к родной стране сильно привязана. Переезд всерьез рассматривает лишь как вынужденную меру — в случае какого‑то крупного мирового конфликта или резкого ухудшения ситуации.

Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область

По словам Алексея, сейчас один крупный мессенджер стал центром всей его цифровой жизни: там и новости, и общение с друзьями, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом он не чувствует себя полностью «отрезанным» от интернета — школьники, учителя и родители уже освоили обходы блокировок. Для многих это стало рутиной, о которой почти не задумываются.

Ограничения при этом ощущаются постоянно. Например, для прослушивания музыки на заблокированных платформах приходится поочередно подключать разные серверы и потом выключать VPN, чтобы открылось банковское приложение. «Все время дергаешься», — описывает Алексей свое состояние.

Учеба тоже страдает. В Гатчине интернет, по его словам, отключают почти каждый день. Тогда перестает работать электронный дневник, который не входит в «белые списки», а бумажных уже давно нет. Домашнее задание и расписание обычно обсуждают в школьном чате в мессенджере, но и он периодически работает с перебоями. В итоге можно легко получить плохую оценку просто потому, что не удалось вовремя увидеть задание.

Особенно абсурдным Алексей считает официальные объяснения блокировок. Власти говорят о борьбе с мошенниками и заботе о безопасности, но в новостях регулярно появляются сообщения, что мошенники активно действуют и в «разрешенных» сервисах. Это подрывает веру в логику происходящего. Еще больше его напрягают заявления местных чиновников, которые увязывают свободный интернет с «достаточными усилиями граждан» и фактически перекладывают ответственность на пользователей.

Иногда он привыкает к ограничениям настолько, что почти перестает обращать внимание. Но в моменты, когда нужно включить VPN, прокси и другие инструменты просто ради переписки или онлайн‑игры, раздражение возвращается. Особенно тяжело, когда становится сложнее общаться с иностранными друзьями: у Алексея был приятель из Лос‑Анджелеса, с которым сейчас связаться намного труднее. В такие моменты речь идет уже не о бытовых неудобствах, а об ощущении настоящей изоляции.

О призывах выйти 29 марта на акции против блокировок Алексей слышал, но участвовать не собирался. По его мнению, большинство подростков испугались возможных последствий, поэтому ничего массового не произошло. Его окружение — в основном несовершеннолетние, которые проводят время в играх и голосовых чатах и почти не интересуются политикой. «Есть ощущение, что это все не про нас», — говорит он.

Своё будущее Алексей представляет не слишком определенно. Он заканчивает 11‑й класс и собирается поступать «хотя бы куда‑то», выбрав специальность по принципу прагматизма. При этом не исключает, что из‑за льгот и квот для участников и семей участников военных действий конкуренция в вузах будет для него сложнее. В перспективе он хочет заниматься бизнесом, полагаясь на связи.

О переезде за границу думал раньше, но теперь рассматривает максимум соседние страны, куда проще и дешевле уехать. В то же время признается, что, скорее всего, останется в России: знакомый язык и окружение кажутся ему важнее, чем гипотетические возможности за рубежом. Радикально изменить планы его могли бы только прямые ограничения лично для него.

За последний год, по ощущениям Алексея, ситуация в стране ухудшилась, и он ожидает дальнейшего ужесточения. Люди недовольны, обсуждают происходящее, но до действий не доходят — слишком страшно. Если представить, что блокировки станут тотальными и не останется никаких обходов, он говорит, что это превратит жизнь скорее в «существование», но со временем к этому, вероятно, тоже привыкнут.

Елизавета, 16 лет, Москва

Для Елизаветы мессенджеры и соцсети — уже не дополнение к жизни, а ее неотъемлемая часть: ежедневное общение, учеба и хобби проходят через интернет. Ее раздражает и тревожит, что ради доступа к привычным сервисам постоянно нужно включать и переключать разные инструменты, особенно если она не дома.

Девушка серьезно занимается английским и пытается общаться со сверстниками из других стран. Когда они спрашивают ее о ситуации с интернетом в России, становится особенно странно: многие из них даже не представляют, что такое VPN и зачем включать его для каждого отдельного приложения.

За последний год, рассказывает Елизавета, стало хуже, особенно после регулярных отключений мобильного интернета на улице. В такие моменты перестают работать не отдельные приложения, а вообще всё: стоит выйти из дома — и соединение пропадает. Общение с друзьями ломается, потому что не у всех есть аккаунты в альтернативных соцсетях помимо привычного мессенджера.

VPN и другие обходные способы тоже работают нестабильно. Иногда у нее есть буквально одна лишняя минута, чтобы что‑то сделать по учебе или написать человеку, но соединение не устанавливается ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза. Подключение VPN уже стало почти автоматическим действием, которое она выполняет не задумываясь. Для мессенджеров Елизавета использует еще и прокси; если один не работает, отключает его и включает VPN.

Та же логика распространяется и на игры: чтобы запустить заблокированную игрушку, на телефоне приходится заранее включать отдельный DNS‑сервер, и это действие стало настолько привычным, что выполняется по памяти.

Блокировки, по словам Елизаветы, серьезно мешают учебе. Большую часть обучающих материалов по обществознанию и английскому она находит на YouTube, но именно с ним ее VPN долго работал плохо. На планшете видео часто либо загружаются очень медленно, либо не открываются вовсе. В результате приходится думать не о содержании урока, а о том, как вообще пробиться к нужной информации. Российские сервисы вроде RuTube не закрывают этот дефицит: там просто нет нужного ей контента.

Для отдыха она смотрит блоги и путешествия на видеохостингах, следит за североамериканскими спортивными лигами. Часть трансляций удается смотреть только в записи или через энтузиастов, которые перехватывают зарубежные эфиры и переводят их на русский.

Елизавета отмечает, что молодежь лучше разбирается в обходах блокировок, чем большинство взрослых. Но на самом деле все зависит от мотивации: если человеку очень нужна информация, он найдет способ. Родители Елизаветы, например, просят дочь настроить им VPN, потому что самостоятельно им сложно с этим разобраться. Среди ее сверстников уже почти все умеют устанавливать и настраивать нужные приложения, а взрослые в случае необходимости обращаются за помощью к детям.

Девушка признается, что перспектива полной блокировки VPN для нее — почти страшный сон: тогда она не понимает, как будет общаться с людьми из других стран, особенно если речь не о соседних государствах, а об Англии или других дальних странах. При этом она допускает, что вместе с новыми ограничениями появятся и новые обходы, как это уже случалось с прокси.

О протестах против блокировок в марте Елизавета слышала, но ни она, ни ее друзья участвовать не готовы. Главное — страх за будущее: опасения, что участие может закрыть множество дверей и серьезно повлиять на жизнь. Она вспоминает истории девушек ее возраста, которые после протестной активности вынуждены были уехать за границу и начинать все сначала. Ответственность перед семьей тоже играет роль.

Елизавета задумывается об учебе за границей, но бакалавриат хотела бы закончить в России. Ее тянет пожить в другой стране, посмотреть, «как это — жить по‑другому», но одновременно она боится одиночества и сложностей адаптации. Решение о возможном переезде она постоянно обдумывает, то считая эмиграцию правильным путем, то воспринимая это как романтизированную мечту.

По ее ощущениям, в России нарастает ощущение ограниченности: цензура фильмов и книг, ужесточение законодательства, списки «иностранных агентов», отмены концертов. Есть постоянное чувство, что людям не дают полной картины происходящего. Разговаривая с ровесниками, она часто сталкивается со скепсисом и агрессией: слышит в их устах выражения вроде «опять либерасня», «слишком прогрессивные». Елизавета не всегда понимает, откуда это идет — от родителей или от усталости и цинизма. Она уверена, что есть базовые права, которые должны соблюдаться, но спорит уже редко: видит, что многих сложно переубедить.

Думать о будущем ей тяжело. Она не понимает, где окажется через пять лет: всю жизнь прожила в одном городе и одной школе, и теперь перед ней встают вопросы — рисковать ли, пытаться ли уехать. Спросить совета у взрослых тоже непросто: они жили в другое время и сами не всегда понимают, что советовать подросткам сейчас.

Егор, 16 лет, Москва

Для Егора необходимость постоянно пользоваться VPN уже не вызывает сильных эмоций. Это стало чем‑то привычным, хотя и явно мешающим в повседневной жизни. Турнир между зарубежными и российскими сайтами выглядит так: одни не открываются без VPN, другие — наоборот, отказываются работать при включенном VPN, из‑за чего приходится постоянно переключаться.

Серьезных провалов в учебе, связанных с блокировками, он не вспоминает, но забавные случаи бывают. Недавно, признается Егор, он списывал информатику через нейросеть: успел отправить задание и получить часть ответа, и в этот момент отключился VPN — сервис перестал работать и не выдал ему код. Пришлось срочно переключаться на другую нейросеть, которая работала без обходов. Иногда ему не удавалось вовремя связаться с репетиторами, но порой он даже пользовался этим, делая вид, что мессенджер «лежит».

Часто ему нужен YouTube — как для учебных видео с объяснениями тем, так и для сериалов и фильмов. Он пересматривает, например, фильмы по комиксам, часть контента находит на российских видеоплатформах или через поиск в браузере. В соцсетях заходит в инстаграм и тикток через обходы. Читать книги предпочитает в бумажном виде или в отечественных электронных сервисах.

Из способов обхода Егор использует только VPN. Знает, что его друзья ставят и приложения с предустановленными прокси, которые позволяли какое‑то время использовать мессенджер без VPN, но сам он пока к таким решениям не прибегал.

Егор считает, что блокировки активнее всего обходят именно молодые пользователи. Кому‑то нужно общаться с друзьями за границей, кто‑то пытается зарабатывать в соцсетях. Пользоваться VPN, утверждает он, уже научились все, иначе «никуда не зайдешь и ничего не сделаешь» — разве что поиграешь в офлайн‑игры.

Что будет дальше, он не берется прогнозировать. Егор слышал, что обсуждается возможность смягчить ограничения для некоторых сервисов на фоне общественного недовольства, и считает, что отдельные соцсети не представляют большой угрозы для «государственных ценностей».

О митингах против блокировок Егор, по его словам, не знал, да и вряд ли пошел бы: родители вряд ли отпустили бы его, а сам он не видит особого смысла. Ему кажется странным выходить на улицу именно из‑за конкретного мессенджера или сервиса, когда есть и более серьезные темы, хотя он признает, что с чего‑то начинать, возможно, и нужно.

Политика его в целом не интересует. Он слышал фразу о том, что без интереса к политике сложно быть ответственным гражданином, но признается, что всегда относился к этому равнодушно. Сцены с ссорами и скандалами между политиками в телеэфире кажутся ему бессмысленными. Он считает, что кто‑то должен этим заниматься, чтобы не допустить крайностей, но сам таким человеком быть не хочет.

В будущем Егор хочет заниматься бизнесом, вдохновляясь примером деда‑предпринимателя. Насколько легко сейчас строить свое дело в России, он пока не разбирался, но предполагает, что многое зависит от сферы: где‑то конкуренция уже очень высокая, где‑то еще есть свободные ниши. Блокировки и уход иностранных компаний, по его мнению, для кого‑то даже создают дополнительные возможности: освобождается рынок, появляются ниши для местных брендов. Но для тех, кто зависит от зарубежных платформ, каждое новое ограничение превращается в риск потерять бизнес в любой момент.

Переезжать за рубеж Егор всерьез не планировал. Ему нравится жить в Москве: он считает, что город во многом опережает многие зарубежные города по уровню сервиса, безопасности и инфраструктуры. Егор подчеркивает, что вырос здесь, у него в столице все знакомые и родственники, и ему кажется, что в другом месте будет сложнее адаптироваться.

Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург

Анна признается, что официальные формулировки о «внешних причинах» отключения интернета вызывают у нее недоверие. По тому, какие именно ресурсы блокируются, ей становится ясно, что одна из задач — ограничить обсуждение проблем и критику. В моменты, когда связь пропадает, она ловит себя на мысли: «Как всё плохо. Мне 18 лет, я взрослею — и вообще не понимаю, куда дальше двигаться». Иногда в шутку спрашивает себя, не придется ли через несколько лет общаться «почтовыми голубями», но все же верит, что это должно когда‑нибудь закончиться.

В повседневной жизни Анна уже сменила множество VPN‑сервисов: одни перестают работать, другие блокируют на уровне магазинов приложений. На прогулке она часто сталкивается с тем, что привычные треки внезапно исчезают из российских музыкальных сервисов. Чтобы послушать любимого исполнителя, нужно включить VPN, открыть видеохостинг и держать экран включенным — из‑за этого она стала реже слушать некоторых артистов.

В общении пока удается обходиться без серьезных потерь, хотя многим знакомым пришлось перейти в VK, которым Анна раньше почти не пользовалась. Платформа ей не нравится из‑за контента в ленте: туда часто попадают шокирующие и агрессивные материалы, которые она не хочет видеть.

Учеба тоже ощущает на себе ограничения. На уроках литературы часто нужны электронные книги, но из‑за блокировок ни один онлайн‑ресурс не открывается, приходится идти в библиотеку и искать печатные издания. Это сильно замедляет учебный процесс и усложняет доступ к специализированным материалам.

Онлайн‑занятия буквально «посыпались». Многие преподаватели до этого вели дополнительные бесплатные занятия по видеосвязи через привычный мессенджер. После ужесточения блокировок всё это рухнуло: уроки отменялись, никто не понимал, в каком приложении созваниваться. Чаты расползлись по трем‑четырем платформам, и каждый раз приходилось проверять, что на данный момент работает, чтобы просто узнать, будет ли занятие.

Анна готовится поступать на режиссуру. Когда ей дали список профессиональной литературы, оказалось, что большинство книг иностранных теоретиков XX века почти невозможно найти в электронном виде. В отечественных книжных сервисах этих текстов нет, на маркетплейсах печатные экземпляры стоят очень дорого. Она следит за тем, как из оборота могут исчезать и современные зарубежные авторы, и не уверена, успеет ли купить нужные книги до очередной волны ограничений.

Основным источником развлекательного контента для нее остается YouTube. Анна смотрит там стендап‑комиков и блогеров, при этом отмечает, что для многих из них после ужесточения законодательства остались два пути: либо получить клеймо «нежелательного» или «иноагента», либо уйти на государственные площадки, от просмотра которых она принципиально отказывается.

По ее наблюдениям, молодежь легко осваивает обходы: когда несколько лет назад заблокировали тикток, младшие ребята спокойно устанавливали модифицированные версии и продолжали пользоваться. Анна и ее друзья часто помогают преподавателям: устанавливают им VPN, объясняют, как обходить ограничения, буквально показывая каждый шаг.

Сама Анна прошла через несколько волн блокировок VPN: в какой‑то момент популярное приложение перестало работать, и однажды она даже заблудилась в городе, не сумев открыть карты и написать родителям. Пришлось искать бесплатный Wi‑Fi в метро. После этого она решила «идти до конца»: сменила регион в магазине приложений, воспользовалась иностранным номером, стала искать новые VPN‑сервисы. Сейчас у нее платная подписка, которую она делит с родителями, но даже с ней приходится регулярно менять серверы.

Больше всего Анну напрягает ощущение, что ради базовых вещей нужно постоянно находиться в напряжении. Несколько лет назад она не могла представить, что смартфон может в один момент превратиться в «бесполезный кирпич» — а теперь это кажется реальной угрозой. Мысль о том, что в какой‑то момент могут отключить вообще всё, вызывает у нее настоящую тревогу.

Если VPN полностью перестанет работать, Анна не представляет, что будет делать. Контент, который она получает благодаря обходам, составляет, по ее словам, большую часть жизни — не только для подростков, но и для людей всех возрастов. Без этого человек оказывается в очень маленьком замкнутом пространстве — дом, учеба и узкий круг официально одобренных источников. В таком случае, считает она, большинство просто вынужденно перейдет в VK, а государственные мессенджеры станут для многих «последней стадией».

О протестах против блокировок в марте Анна тоже знала. Ее преподавательница прямо говорила, что идти туда опасно. У девушки есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться как способ «отметить» несогласных. В ее окружении большинство — несовершеннолетние, и именно из‑за риска для будущего почти никто не готов выходить на улицу, даже если внутренне не согласен с происходящим.

Анна каждый день слышит недовольные разговоры о блокировках и в целом о ситуации в стране, но видит, что многие настолько привыкли к ограничениям, что уже не верят в возможность изменений. Она думает об учебе за границей практически ежедневно — не только из‑за блокировок, но и из‑за общего чувства сужающегося пространства: цензуры, преследований, отмен культурных событий. При этом ей трудно представить себя одной в другой стране, и она колеблется между желанием уехать и страхом перед эмиграцией.

Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург

Ирина начала интересоваться политикой еще в 2021 году, во время массовых акций. Тогда старший брат вовлек ее в обсуждение происходящего, она стала внимательно следить за новостями, а с началом войны столкнулась с потоком информации, который оказался для нее слишком тяжелым. В какой‑то момент она поняла, что постоянное чтение новостей разрушает ее изнутри, и на фоне этого ей диагностировали тяжелую депрессию.

По словам Ирины, она перестала тратить эмоции на реакцию на действия властей около двух лет назад — настолько сильно перегорела. Теперь новости о блокировках вызывают у нее скорее нервный смех: это было предсказуемо, но все равно выглядит как абсурд. Она выросла в интернете: в семь лет, когда пошла в школу, у нее уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся ее жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас последовательно ограничивают.

Больше всего ее поражает, что блокируют не только очевидные площадки вроде телеграма или ютьюба, для которых, по ее мнению, нет полноценных аналогов, но и совершенно мирные ресурсы — вплоть до сайта, посвященного онлайн‑шахматам. Это, по словам Ирины, подчеркивает иррациональность происходящего.

За последние годы телеграмом стали пользоваться все вокруг: родители, бабушка, друзья, брат, который уехал в Европу. Раньше с ним было легко созваниваться по видеосвязи, теперь приходится настраивать прокси, ставить DNS‑серверы, искать обходные приложения. Ирина признается, что раньше не знала, что всё это такое, а сейчас уже на автомате включает и выключает разные инструменты, не задумываясь, как они устроены. На ноутбуке она установила специальную программу, которая перенаправляет трафик к зарубежным сервисам в обход ограничений.

Ограничения мешают ей и учиться, и отдыхать. Классный чат переехал в VK, хотя раньше всем было удобнее в телеграме. С репетиторами она привыкла созваниваться в Discord, но позже это стало почти невозможно, пришлось переходить на другие платформы. Zoom еще работает относительно стабильно, а российские сервисы видеосвязи, по ее словам, часто сильно лагают и не выдерживают нагрузку.

Даже сервисы для презентаций подверглись блокировкам: площадка, где Ирина делала качественные макеты, стала недоступна, и ей пришлось искать замену в офисных продуктах от зарубежных компаний, которые пока еще удается открывать через VPN. Для развлечения у нее остается несколько любимых игр, для запуска которых каждый раз нужно включать обходной сервер.

Ирина отмечает, что для ее ровесников умение обходить блокировки стало таким же базовым навыком, как умение пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета оказывается закрыта. Даже те родители, которые раньше не интересовались технологиями, начали разбираться, как пользоваться VPN‑сервисами или хотя бы просят детей настроить все за них. В то же время часть взрослых предпочитает смириться и пользоваться ограниченным набором одобренных сервисов.

Она не верит, что на этом всё остановится: «Слишком много всего западного еще можно заблокировать». По ощущениям Ирины, кто‑то «вошел во вкус» усиливающихся ограничений, и они все чаще воспринимаются как способ причинить гражданам дополнительный дискомфорт. При этом она видит, что на фоне анонимных инициатив появляются и другие активисты, пытающиеся согласовывать акции в правовом поле, и относится к этому с уважением, хотя и с осторожностью.

Ирина считает себя человеком либеральных убеждений. Большинство ее близких друзей разделяют эти взгляды. Для них участие в протестах — в первую очередь попытка хотя бы обозначить позицию, даже если один митинг сам по себе мало что изменит. Девушка признается, что и сама задумывалась о том, чтобы выйти на одну из акций против блокировок, но запутанная ситуация с согласованиями в ее городе и риск репрессий заставили ее отказаться.

Будущего в России Ирина для себя практически не видит. Она говорит, что искренне любит страну, ее культуру и людей, но не может игнорировать политическую реальность. Если ситуация в обозримом будущем не изменится, она не видит возможности устроить здесь жизнь так, как хотела бы. При этом она не осуждает тех, кто предпочитает оставаться пассивным: понимает, какие риски связаны с любой активностью.

Ирина планирует уехать в Европу на магистратуру и, возможно, остаться там, если дома ничего не изменится. Она не стремится к радикальным оценкам, но признает, что страна движется в сторону все более жесткой авторитарной модели. Девушка мечтает жить в свободной стране, где не нужно бояться слова или жеста, который может быть неправильно истолкован, и где не приходится постоянно оглядываться из‑за страха за собственную безопасность и ментальное здоровье.

Она учится в 11‑м классе и говорит, что не представляет, чего ждать от завтрашнего дня, хотя должна думать о своем будущем. Ирина ощущает моральное выгорание и отсутствие чувства безопасности, признается, что уехать сейчас у нее нет возможности, и больше всего хочет, чтобы период постоянных блокировок, давления и неопределенности как можно скорее закончился.

Истории подростков из разных городов схожи: блокировки и отключения интернета затрагивают и учебу, и общение с друзьями, и отношения с родителями, и даже планы на профессиональное будущее. Обходы цензуры — VPN, прокси, DNS‑серверы, собственные серверы и зарубежные SIM‑карты — стали для многих частью повседневной рутины, о которой они почти не задумываются. Вместо того чтобы просто открывать нужный сайт или приложение, подростки вынуждены каждый раз продумывать технический маршрут, и это забирает силы и время.

Они по‑разному относятся к политике и протестам: кто‑то сознательно не интересуется этой темой, кто‑то хочет выходить на акции, но боится последствий, кто‑то уже планирует выезд на учебу и работу за границу. Но почти все говорят об одном: о нарастающем чувстве изоляции, ограниченности и неопределенности — и о том, что без доступа к свободному интернету их жизнь сокращается до очень узкого круга вещей.