После резкого ужесточения блокировок и борьбы с VPN‑сервисами российские власти столкнулись с волной открытого недовольства даже со стороны людей, которые раньше воздерживались от критики. Многие впервые со времени начала крупномасштабной войны России против Украины всерьез задумались об эмиграции. Политологи указывают, что нынешний режим впервые за последние годы подошел к черте внутреннего раскола: жесткая кампания по ограничению интернета, которую ведут спецслужбы, раздражает и технократов, и значительную часть политической элиты.
Крушение привычного цифрового уклада
Признаков того, что у действующей системы накапливаются серьезные внутренние проблемы, сегодня немало. За годы россияне привыкли к тому, что ограничений становится все больше, но в последние недели новые запреты посыпались с такой частотой, что к ним не успевают приспосабливаться даже самые лояльные. Главное же — они напрямую затрагивают повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия общество привыкло к удобной цифровой инфраструктуре: пусть многие и сравнивали ее с «цифровым ГУЛАГом», но огромное количество услуг и товаров стало доступным быстро и относительно качественно. Даже первые военные ограничения эту систему кардинально не сломали: заблокированные Facebook и X (Twitter) никогда не были по‑настоящему массовыми, Instagram продолжили использовать через VPN, а из WhatsApp многие плавно перешли в Telegram.
Теперь же привычный цифровой мир начал рушиться буквально за считанные недели. Сначала произошли продолжительные сбои мобильного интернета, затем был заблокирован Telegram, пользователей стали фактически загонять в государственный мессенджер MAX, а следом под удар попали и VPN‑сервисы. Телевизионная пропаганда тут же заговорила о пользе «цифрового детокса» и живого общения, но эта риторика явно не находит отклика у глубоко цифровизированного общества.
Политические последствия происходящего не до конца понимают даже внутри самой власти. Курс на закручивание цифровых гаек реализуется в специфических условиях: инициатива исходит от силовиков, полноценного политического сопровождения у нее нет, а непосредственные исполнители в правительстве и профильных ведомствах зачастую сами настроены к новым запретам весьма критично. Над всем этим стоит президент, который слабо разбирается в нюансах цифровой сферы, но формально одобряет действия спецслужб, не вникая в детали.
В итоге форсированная кампания по блокировкам сталкивается с негласным саботажем на нижних этажах власти, вызывает открытую критику даже среди лояльных публичных фигур и приводит в ярость бизнес, который периодически впадает в панику из‑за сбоев и потерь. Общему раздражению способствуют регулярные крупные технические неполадки, когда привычные действия — например, простая оплата картой — внезапно становятся невозможными.
Кто именно несет ответственность за повсеместные сбои, еще предстоит разбираться, но для рядового пользователя картина проста и мрачна: интернет не работает или работает с перебоями, видео не отправляются, дозвониться сложно, VPN постоянно «отваливается», картой нельзя заплатить, а деньги в банкомате не снять. Неполадки со временем устраняют, но ощущение уязвимости остается.
Нарастание недовольства перед выборами
Волна общественного раздражения нарастает всего за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Итоги кампании предсказуемы: власти обеспечат себе нужный результат. Но проблема в другом — как провести голосование внешне «гладко», без масштабных сбоев и открытого хаоса, если власть теряет контроль над информационным пространством, а ключевые инструменты принуждения и реализации непопулярных решений сосредоточены в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики экономически и политически заинтересованы в продвижении MAX. В то же время они привыкли к относительной автономии Telegram, к сложившимся годами сетям и неформальным правилам игры. Практически вся электоральная и информационная коммуникация выстроена именно там.
Государственный мессенджер, напротив, прозрачен для спецслужб, как и вся информационно‑политическая активность, тесно переплетенная с коммерческими интересами. Для чиновников и политических операторов использование MAX означает не просто рабочую координацию с силовыми структурами, но и резкое повышение их собственной уязвимости перед этими структурами.
Безопасность против безопасности
Постепенное подчинение внутренней политики силовым ведомствам — процесс не новый. Но формально за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, а не спецслужбы. Там, при всей неприязни к зарубежным интернет‑платформам, открыто раздражены тем, как именно ведется борьба: стратегия силовиков разрушает инструменты, на которые опираются политические технологи.
Кураторов внутренней политики настораживает непредсказуемость происходящего и сокращение их возможностей влиять на развитие событий. Решения, прямо влияющие на отношение людей к власти, теперь принимаются в обход тех, кто традиционно управлял электоральной повесткой. Дополнительную неопределенность создают туманные военные планы в Украине и непонятные дипломатические маневры, из‑за чего подготовка к выборам превращается в движение в тумане.
Как выстраивать кампанию, если очередной массовый сбой связи способен за один день перевернуть настроения в обществе, а главное — не ясно, состоится ли голосование в условиях относительного затишья или на фоне новой эскалации. В такой обстановке акцент неизбежно смещается к грубому административному принуждению, где вопросы идеологии и нарратива утрачивают значение. Это ведет к сокращению влияния политического блока и повышению роли силовиков.
Война дала силовым структурам дополнительные аргументы в пользу жестких мер: практически любое ограничение теперь можно оправдать соображениями безопасности в самом широком смысле. Но чем дальше, тем очевиднее, что этот курс подрывает другие, более конкретные виды безопасности. Защита абстрактных «интересов государства» оборачивается рисками для жителей приграничных регионов, бизнеса и бюрократии.
Ради цифрового контроля жителям прифронтовых территорий отключают привычные каналы связи и оповещения, что может стоить кому‑то жизни при обстрелах. Военные подразделения получают дополнительные проблемы со связью. Малый бизнес, не имеющий запасов прочности, с трудом выживает без онлайн‑рекламы и стабильных интернет‑продаж. Даже проведение пусть несвободных, но внешне убедительных выборов — задача, казалось бы, ключевая для выживания режима — отходит на второй план перед стремлением установить тотальный контроль над сетью.
Так формируется парадоксальная реальность, в которой не только общество, но и отдельные сегменты самой власти ощущают себя менее защищенными из‑за непрерывного расширения государственного контроля. После нескольких лет войны в системе не осталось заметных противовесов силовому блоку, а роль президента постепенно превращается в роль арбитра, склонного к попустительству.
Публичные заявления главы государства показывают, что силовые структуры получили от него «зеленый свет» на новые жесткие меры, но одновременно выдают, насколько он далек от реальной цифровой повестки, не понимает нюансов и не стремится в них вникать.
Раскол элит и «стареющий арбитр»
При этом и для самих силовиков ситуация не выглядит однозначно выигрышной. При всей доминирующей роли силового блока институциональная архитектура режима в целом сохранила довоенный облик. В системе по‑прежнему сильны технократы, определяющие экономическую политику, значительное влияние сохраняют крупные корпорации, от которых напрямую зависит наполнение бюджета, а внутриполитический блок расширил свой радиус действия за пределы страны после перераспределения прежних полномочий.
Стремление к тотальному цифровому контролю реализуется без учета интересов этих групп и вопреки их позиции. Это создает вопрос, который все чаще задают в закрытых разговорах: кто в итоге подчинит себе кого? Растущее сопротивление внутри элит подталкивает силовиков к еще более жестким действиям, вынуждая их удваивать усилия по перестройке системы под свои нужды. На публичные возражения даже со стороны лоялистов логичным ответом становятся новые репрессивные шаги.
Дальше многое зависит от того, приведет ли усиление давления к новому всплеску сопротивления внутри элиты и окажется ли силовой блок в состоянии его подавить. Неопределенности добавляет и то, что в верхах все чаще обсуждают возраст и состояние лидера, который не демонстрирует ни внятной стратегии завершения войны, ни представления о том, как ее выиграть, все хуже ориентируется в происходящем и не желает вмешиваться в работу «профессионалов» из спецслужб.
Политическое преимущество нынешнего руководителя всегда было связано с представлением о его силе. Как только он начинает выглядеть слабым, он становится ненужным практически всем ключевым игрокам, включая силовиков. В этих условиях борьба за новую конфигурацию воюющей России входит в активную фазу, а усиление цифровых репрессий становится лишь одним из проявлений более масштабного конфликта внутри системы.
