Война в Иране показала: Россия при Путине утратила статус мировой сверхдержавы

Военный конфликт вокруг Ирана стал моментом истины для российского руководства и обнажил реальные масштабы влияния Москвы в мировой политике.

Президент России Владимир Путин заметно отсутствует в дипломатии вокруг иранского конфликта: изредка подает голос, но без ощутимого эффекта. Это наглядно демонстрирует реальное снижение веса Москвы на международной арене и резко контрастирует с громким бахвальством наиболее активных кремлёвских функционеров.

Развитие событий вокруг Ирана закрепило ключевой вывод о современной России: несмотря на жёсткую риторику, страна превратилась в державу второго эшелона, на которую внешние процессы влияют сильнее, чем она способна влиять на них. При этом Россия остаётся опасным игроком, но всё чаще отсутствует там, где принимаются важнейшие мировые решения.

Спецпредставитель российского президента Кирилл Дмитриев регулярно делает резкие заявления в адрес западных стран на фоне обострения отношений с США, параллельно позиционируя себя участником переговоров о перезапуске диалога Вашингтона и Москвы и о путях урегулирования войны против Украины.

Так, он заявлял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В других выступлениях Дмитриев называл британского премьера и других европейских лидеров «разжигателями войны из Великобритании и ЕС» и «лидерами хаоса». Похожую линию, но в более грубой форме, проводит и заместитель председателя Совбеза РФ Дмитрий Медведев.

Смысл такой риторики очевиден: подыгрывать американскому одностороннему подходу, принижать роль Лондона, Парижа и Берлина и раздувать любые разногласия внутри НАТО. Однако реальные данные о положении самой России крайне неблагоприятны.

Аналитики Центра Карнеги Россия–Евразия отмечают, что страна превратилась в «экономически безнадёжный случай», увязнув в дорогостоящей и затянувшейся войне, последствия которой общество может не преодолеть полностью. Эксперты Института исследований безопасности ЕС характеризуют отношения Москвы и Пекина как глубоко асимметричные, где Китай обладает куда большей свободой манёвра, а Россия выступает младшим и зависимым партнёром.

При этом страны НАТО могут позволить себе не соглашаться с линией Вашингтона, как показал пример иранского кризиса — к раздражению президента США Дональда Трампа. Встает вопрос: могла бы Москва столь же свободно возразить Пекину?

Еврокомиссия констатирует, что зависимость ЕС от российского газа сократилась с 45% импорта в начале войны против Украины до 12% к 2025 году. Принято решение о постепенном отказе от оставшихся поставок, что подрывает важнейший энергетический рычаг давления Москвы на Европу, который формировался десятилетиями. На этом фоне выпады Дмитриева и Медведева в адрес Европы выглядят скорее проекцией собственных проблем.

Пока представители России настаивают на якобы слабости Великобритании, Франции и Германии, факты говорят об обратном: именно Москва связана войной в Украине, ограничена зависимостью от Китая и вытесняется из энергетического будущего Евросоюза. Агрессивная риторика в таком контексте — это не демонстрация силы, а признание уязвимости.

Особенностью иранского кризиса стало то, что именно Пакистан сыграл ключевую роль в достижении договорённостей о прекращении огня и стал площадкой для подготовки следующего раунда переговоров. Дипломатическая активность проходит через Исламабад, а не через Москву.

Россия не оказалась в центре этих усилий, даже несмотря на то, что один из её немногих союзников на Ближнем Востоке столкнулся с экзистенциальными вызовами. Кремль в данной ситуации выглядит игроком на периферии, а не незаменимой силой.

У Москвы нет достаточного доверия и авторитета, чтобы выступать полноценным кризисным посредником. Она фактически превращена в стороннего наблюдателя с ограниченным набором инструментов влияния.

Сообщения о возможной передаче российской разведки иранским силам для ударов по позициям США в Вашингтоне, по сути, оставили без внимания — не потому, что они обязательно были неверны, а потому, что не имели решающего значения для обстановки «на земле». Подписанное в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнёрстве между Россией и Ираном также не стало договором о взаимной обороне, что подчёркивает: ни одна из сторон не имеет ресурсов для реальной военной поддержки другой.

Единственный заметный аргумент в пользу усиления России в этом кризисе носит экономический, а не стратегический характер. Доходы Москвы выросли из‑за скачка цен на нефть на фоне перебоев в Персидском заливе и решения США частично смягчить санкции против российских энергоносителей. Но этот рост связан не с тем, что Россия управляет конфликтом, а с тем, как на ситуацию реагирует Вашингтон.

До этого притока средств экспортные доходы РФ резко сокращались, а дефицит бюджета становился политически чувствительным. По оценкам, война в Иране привела к тому, что в апреле базовые нефтяные налоговые поступления России могли вырасти примерно вдвое — до около 9 млрд долларов. Для бюджета это ощутимое облегчение.

Однако подобная динамика не подтверждает статус глобальной сверхдержавы. Оппортунистическая выгода отличается от настоящего политического и экономического рычага. Страна, чьи доходы зависят от смены курса США, в такой конфигурации выступает не автором сценария, а случайным выгодоприобретателем в чужой игре. И ситуация может столь же быстро измениться в обратную сторону.

Куда более серьёзной становится проблема сужения пространства для манёвра России в отношениях с Китаем. Европейский институт исследований безопасности фиксирует ярко выраженный дисбаланс зависимости, дающий Пекину асимметричную стратегическую свободу.

Китай может менять курс, если издержки сотрудничества вырастут. Россия же лишена подобной гибкости: она сильно зависит от импорта китайских товаров и доступа к китайским рынкам, особенно с учётом того, что значительную часть бюджетных поступлений обеспечивает перевод подсанкционной нефти на азиатское направление, прежде всего в КНР, для финансирования войны против Украины.

Такое положение дел радикально отличается от прежних представлений о некоей «антизападной оси». В отношениях с Пекином Москва уже не выступает равным партнёром и фактически занимает более стеснённую позицию. Это, вероятно, станет ещё заметнее в ходе перенесённого визита Дональда Трампа в Китай, намеченного на 14–15 мая, где геополитическим приоритетом Пекина будут именно отношения с США как с соперником‑сверхдержавой.

Стратегическое партнёрство с Россией, оставаясь важным для Китая, всё же подчинено задаче управления напряжённостью с Вашингтоном. Именно с США связаны главные китайские приоритеты: ситуация вокруг Тайваня, баланс сил в Индо‑Тихоокеанском регионе, глобальная торговля и инвестиции. Россия в этой системе координат оказывается участником, чьи важнейшие внешние связи во многом определяются решениями Пекина. Это не позиция державы, задающей мировую повестку: Москва действует под чужим «потолком» возможностей.

Тем не менее у Кремля сохраняется набор инструментов, пусть и не меняющих основы системы. Россия способна усиливать гибридное давление на страны НАТО — через кибератаки, вмешательство во внутреннюю политику, экономическое давление, а также всё более агрессивную риторику, в том числе с намёками на готовность к эскалации ядерных угроз.

Москва может попытаться нарастить давление на украинском направлении, пока идёт новое наступление и дипломатические усилия фактически заморожены, в том числе чаще применяя новейшее вооружение, например гиперзвуковые ракеты. Параллельно Россия способна углублять скрытую поддержку Ирана, стремясь повысить цену конфликта для США, хотя такой курс рискует обнулить любые достижения в диалоге с администрацией Трампа по санкциям и вопросу Украины.

Эти шаги представляют собой серьёзные угрозы, но их логика ближе к поведению «спойлера», чем к действиям державы, способной диктовать дипломатическую повестку или добиваться желаемого военным и экономическим превосходством.

Фактически Путин по‑прежнему располагает определёнными картами, однако это карты игрока со слабой рукой, который вынужден рассчитывать прежде всего на блеф и создание рисков для других, а не на возможность диктовать условия игры.

Ранее сообщалось, что удары украинских беспилотников привели к рекордному снижению добычи нефти в России. По оценкам, в апреле производство могло упасть на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средними показателями первых месяцев года.

Если сравнивать с уровнем конца 2025 года, падение может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки.

Также обсуждается инициатива в ЕС о возможном запрете въезда в европейские страны для граждан России, участвовавших в боевых действиях против Украины. Ожидается, что соответствующее предложение будет представлено на заседании Европейского совета, намеченном на июнь.